дневники ники

Ника Турбина. Дневник раненой птицы.

Сколько жизней надо пройти, чтоб услышать музыку ветра? Фразы будешь носить в себе, говорить пустые слова, мимо адреса пролетая, снова улицу не найдя.

Не надо новых слов, они не существуют. Есть только новый взгляд на старые слова. Бегите от врагов. Они умеют слушать, чтобы потом расправиться с тобой. Где я живу? Ты можешь не понять. Моих дверей теперь ты не найдешь. Услышишь только ветер в тишине да новые картины снов.

Решила по–новому вести мою коварную, непрочную судьбу. Стихи пошли, как ливень дождевой. Писать я начала опять, желая душу облегчить и показать подробно знаки, по которым жизнь свою прошла. Унять поток сомнений, бушующих вокруг.
Ты знаешь, было все не так…
Но, уходя в нирвану, освобождалась от ненависти людской.

Ночь делает наши страдания острее, уродливее, опаснее. И зажигает огнями душу, едва она распустится.

Руки мои прострелены, сердце тебя утратило. Беды накликало. Делаю новые глупости – тону в понимании рока и жизни.
Хочешь — возьми тревогу, спрятав ее в нашу мудрость, или брось в огонь.

Жди времени, которое откроет жизни суть. Думаю, она делится на три периода: первый — Он дает жизнь, чтобы разобраться, для чего; второй — узнать любовь; третий — просить прощения y Бога, что щедрости души не ведал. Бежал от жизненных ступеней, желая проскочить холодные, опасные знаки, ведомые судьбой. A все просто — не обмани и не предай. Она накажет, как бы ты ни прятался в расщелинах ступеней.

Думаю o стихах. Стараюсь найти новую форму — философское осмысление жизни c моей позиции.

Любовь не бережет жизнь, хорошо знаю. Любить до гроба — это правда. Любовь разлучает людей. Кто останется в паре, живут по законам продуманного ими существования. Жизнь коротка. Не жалей себя, пройдя страданья и смерть. Вселенная держится на любви.

Жизнь посылает нам знаки — понять судьбу яснее. Не видим их. Невежество мешает. Знать не хотим, что говорит Вселенная. Споткнувшись, наконец-то замечаем, но думаем — наказанье Божье. Бог никого не наказывает. Своими поступками наказываем себя. A знаки, как думаю,— это дела, события, которые преследуют человека, исходя из начертанной ему судьбы.
Время материально, оно способствует развитию общества в зависимости от того, какой энергией будет заправлено: добра или зла, войны или мира, любви или ненависти. Время заряжает мозг. Оно следит за нами и ждет, правильно ли поступаем, сообразуясь c совестью. Обманывая себя, делаем вид, будто не слышим. Но оно уже определило нашу дорогу. Дьявола сами лепим своими темными энергиями.
Ничто не поможет спасти душу, никакие богатства, даже изощренный гениальный мозг. Бойся предательства. Время его не прощает.

Они вошли без приглашенья. Спала я. Седые, лица темные, в руках киноаппаратура. «Нет, не буду говорить. Зачем? Вы видите, в каком я виде — лицо опухшее, и мысли не в порядке. Да платье старое... И вас никто не приглашал» ...
Улыбки мерзкие, заученные в долгой практике работы. Им умирать пора. На много лет вперед наделали «добра» сполна. Стервятники на запах прибежали.
Да, сейчас такая. Бедно я живу, нет ворованных домов, никого не предавала; человека рядом нет, кто не хотел бы использовать меня хотя бы на копейку. И внешности своей стесняюсь.
Ну что ж, давайте выпьем, коль принесли. Вы все продумали. Я — червячок, наживка. Поймали золотую рыбку, вот она, хватайте...
A дальше не помню ничего. Проснулась, Сашка рядом, теребит: «Ты обещала, обещала...»— он завопил. И мы заплакали. «Пойди в тот угол, где стихи мои лежат, их не украли?»
Нет, слава Богу, пока еще стихи мои на свете. Поджарили картошку, стало в доме радостно, тепло и тесно. Когда энергия любви окутает тебя и взгляд любимых глаз проникнет в сердце, все остальное никнет.
Как думаешь, чем вызвана такая ненависть ко мне? Ведь я не отнимаю ни y кого добра. Кажется, на этом люди помешались. Мне ничего не надо. Нет, вру! Хотела, чтобы нашелся человек иль Бог, который меня упрятал, защитил, и не надо было бы бороться за стихи мои, пронзающие душу. Помнишь, кричала: «Быть хочу, как все!». A что это такое — так и не познала. Года прошли, как страшный сон для тела и души. Наверное, скоро разберусь. Какую молола чепуху, когда давала интервью. Хотелось в ногу идти со временем. A c детства не могла понять, где левая и правая нога.
Когда умру, тихо станет. Те, кто любил меня, от горя напьются. Кто зло таил, напишут каверзные слова, обрадованные, что вновь в печати можно засветиться.
Возможно, Бог простит их. Время — никогда. Нельзя над совестью глумиться.
Однажды я уже со смертью встретилась, когда c балкона в бездну сорвалась. То был миг боли и желанья жить. затем — прекрасное озаренье светом. Я написала все об этом. Ты прочтешь.

Спроси себя, что надо сделать с мыслями больными. Не надо их лечить, a поместить в разумный сад и окружить вниманьем и любовью. Видишь, как просто. Ты заслужила тишину души. Вспомнишь свою любовь. Обиды унесутся неведомо куда. Я буду рядом.
Войдем мы в новый дом. Понадобится бумага, чтоб записывать стихи. Плоды c деревьев помогу срывать, и будем странные рассказывать, на первый взгляд, события из нашей жизни.

Они вошли без приглашенья. Я еще спала. Представляешь, как выглядела? знак сказал: не нужны они тебе... Но речи сладкие и обещанья, что снимать не будут, a главное,— шампанское смеялось на столе — я сникла. Много было слов фальшивых и чужих. Понимала, что уже в осаде, но ничего поделать не могла — была пьяна. И час был тот коварный. Энергии пожилых мужчин со слабым телом справились легко. Душа кричала: «Остановись, они убийцы!« Но разум мертвый был — шампань все ликовала. Моя собака, кошки в отчаянии смотрели. Что говорила, не помню. Услышала, когда прислали кассету c искусно накрученным кино.
Показав меня ничтожной, жалкой и слепой. Распухшее лицо, стихи свои не помню, и лепет перед всем народом.
Возможно, получил он премию за Нику. Как смешно. На столе конфеты, сто долларов, которые не могу найти...

Где мои поступки? Не было их будто, и не было меня, погибшей уже в утробе. Вроде, не родилась, все было сном. Хотела сотрясти мир — так каждый человек мечтает быть значительным и не бояться ничего, пытаясь доказать свою причастность к обществу, в котором оказался вдруг.
A ждал ли кто меня?
Наверное, так чувствует себя любой, кто попытался разверзнуть свой пузырь, в котором начинал дышать и слышать мир иной, всеобещающий.
Не может он, увидев солнце, браться за кинжал, убить другого. Ему внушают это сделать люди.
Зачем?
Не слышим мы друг друга. Желанья нет сознаться, что в рабстве дух тускнеет, его уничтожает нищета.
Отсутствие полета для души равно дыханию без воздуха.
Смотрю, как скучно и убого живет толпа. И вместе c нею я. A так хотелось равенства, улыбок и бескорыстного движения души. Неужто я ошибалась, что появилась на земле? Ведь, существуя, невозможно жить.
Не верю, что Космос во главе со Всевышним создал толпу рабов и нищих на земле.

Жизнь много раз успела мне показать изнанку и лицо. Посевы, рост и всходы. Что собрала я — расскажет время. Главное — я не лгала, не предавала, боль чужую брала. Делала много ошибок, дулом направленных на себя. Была как во сне дурном. Заканчивающемся знаками обид.

Обиды захлестнули меня, и сейчас не могу от них избавиться. Обида — тяжелое наказание человеку, который не разобрался в своем предназначении на Земле, преступно перебросив свои задачи на других.

Бывало, я боялась дня, особенно зимой. Машины на снегу, похожие на утраченные жизни. Выходила на улицу, удивлялась тишине поникших прохожих и убогости стен домов. Да и троллейбусы будто стеснялись пропускать промокших пассажиров.
Где мне присесть, когда деваться некуда сил нет возвращаться в дом чужой, всегда не мой — пустой, убогий? И делать ничего там не хочу, Смеяться тоже трудно в нем.
Почему же я одна? Делами непригодна для людей вокруг меня, и новых нет стихов. Они на время будоражили кого-то. На время могла привлечь словами живую душу — выслушать меня...

Построить дом или разрушить, естественно, не одно и то же. Но есть дельцы, не видят разницы. Как подчинить другого, они решают, где выискать сюжет для нового убийства, как изощреннее насиловать юные тела.
Удивляюсь, как народ так быстро смог потерять человеческий облик. Внезапно смириться c участью своей — униженной и оскорбленной. Будто не было советской власти, a был лишь сон.
Или параллельные миры решили подшутить, перенести пространство-время и возвратить нашествия монголов и татар на Русь. Вот чудеса! A говорят, чудес на свете не бывает.
Нельзя понять менталитет народа, который за основу жизни выбрал предательство и воровство. Такое общество не может выжить — съecт самое себя. Его растащат разумные народы. Будь то на небе или на земле.

Существовать народ не может без веры и идеи. Зачем живет? Нужна ль ему любовь к земле, друг к другу? Понять, что чистить зубы и отращивать ногти,— не предел мечты...
Есть душа, которая питает мир разумом и творчеством. Я знаю: не может русский человек погибнуть от невежества и страха.
Его должна спасти любовь и новое понятие Веры и веры в человека.

Думаю, знаки жизни смеялись надо мной, когда ты говорил желанные слова, ломая дyшy мне; давал налиться болью и страданьем, тебе безвестным. A для меня сраженье — в огне любви. Давай продлим тот миг, придyмaнный богами,— названья нет ему. Все это чушь, что люди говорят. Они тебя не знают и не поймут моих придуманных стихов, навеянных твоим молчаньем. Буду слушать тишину мечты. Она окутает мои стенанья, и новые слова услышишь ты в Стихе. Простые, может быть, слова. Слова надежды и любви, которые не сбудутся и мною будут разрушаться.

Кто говорит, что жизнь едва проснется и не успеет высказать себя, как надо уходить в миры иные, забыв прошедшие дела, поступки, ненависть, любовь.
Они не знают, что будет продолжаться мир чудес в отражении твоем далеком или близком.
Ты можешь не понять. Душа сама определит себе покой и новые желанья. Их много, но они просты, как сон, добро, любовь.
Тебе, наверное, известно, что самые высокие поступки душа решает, никто не может ей перечить. Законы Жизни есть, c которыми никто не смеет спорить. Ее ничто не остановит сразиться c ложью и предательством.
На планете, которая Землей зовется, высокие порывы понуждают умереть. давайте хищников-людей попробуем остановить от новых преступлений. Они навечно связаны c бездушными делами, где корысть правит ими. Они исчезнут в космическом огне. Носить такую ношу не позволит рассудок Космоса.
Он собирает души, дающие любовь и радость людям.
O6 этом можно много говорить, но главное — поверить.

Дом хочу построить, в котором будешь ты и все мои родные. Помогу жить радостно и c нежностью смотреть в глаза друг другу.
Дом тот будет далеко от тех, кто погубил мои надежды, кто новые слова мои дослушать не хотел и бросил возраст мой, не совсем созревший, в пропасть дозревать среди стервятников с отменным зреньем, холодною душой.
Не хотелось рядом с ними жить. Такие люди тусуются в своих хоромах смерти, где их дела живут, подкармливая тех, кто душу продал Сатане…
…Меня преследовала первая строфа. Она убойной силой сметала попытки думать о делах насущных – хлебе и картошке. Ломилась и ломала дверь, туманя мозг мой слабый, укрепляя душу… Холод ощутила, ловя строфу другую, которая разделит былых мгновений счастье. Согрею у себя в знакомых ей листах тетради. Найду пустое место, запишу и успокоюсь на несколько секунд. Она маячит на окне, зовет, расправив крылья уходящей ночи.
Ее я завтра запишу.

Где мои друзья? Не вижу их возле своих дверей и окон. Разбрелись. Тропы к ним заросли давно забытыми мечтами. Живой родник был там, и пели соловьи. Сейчас дворцы и слуги окружают их.
Не раз пыталась к роднику пробраться, но за высокую стеной, родник ушел в бассейн, а вместо соловья – секьюрити.
Посмотришь у себя – столы пустые, дешевые обои времен хрущевских, и вся квартира отдает портянкой дней брежневских, когда еще мои надежды зыбко бились, почти не веря, что можно обуздать судьбу, неловко нарисованную провидцем: дом не построю, к роднику дорогу забуду, и вместо соловья куплю попугая. Он выучит мою судьбу, поддразнивать начнет текучими словами о моей кончине.

Постепенно освобождаюсь от обид. Не просто. Человек делается глухим. Обида нарушает жизненный процесс, приводит к катастрофе. Эту душевную болезнь вылечить можно только любовью. Думаю о своем эгоизме, о тяжелых исканиях радости жизни. Радость бесполезно искать, она должна быть с тобой постоянно; не та радость, к которой мы привыкли, а умиротворение.

Давно решила стать актрисой. Мне нравится процесс иллюзорной жизни, воспроизведенной на сцене. А где настоящая – там, на сцене, или у меня на кухне? Такая чепуха получалась. На сцене чувствую себя увереннее. В жизни ощущаю, будто меня ногами кверху держат. Живу, как жук, ползущий по стене.

Будут прорастать мои мысли на земле медленно, но верно. Любила слово «медленно», потому что была ленива, но не по характеру, а по образу жизни. Мне обещали работу, обещания замерзали. Терпеливо ждала, покрываясь пылью. Позвонить вновь было неловко. Выискивала в памяти людей, кто бы мог помочь. Оказывалось – раз, два и обчелся. Последние три года жизни почти ни с кем не общаюсь.
Хожу в дом напротив к моей подруге Инне.
Она добрая, как все русские бабы c неудавшейся личной жизнью: сын 1б лет, она влюбляется, пишет стихи, служит охранником в какой-то фирме: внушительная форма, гордится работой. Меня принимает c радостью в любой час суток. Y нее есть телефон, y меня нет — сняли за неуплату. Начинаю звонить в замкнутый элитарный круг. Перебрасываюсь заученными фразами кое c кем. Чтобы заглушить неловкость, громко говорю, почти кричу, придумываю на тот момент несуществующие работы, хвастаюсь... Они прерывают мою тираду поспешными фразами, или, в лучшем случае, вешают трубку.
И снова мы вдвоем c Инной. Я лежу на диване, она крутится на кухне. Что-то рассказывает из своей охранной жизни, читает свои стихи. Слушаю и восхищаюсь ее искренностью. Она не знает, что я пишу стихи, мы никогда об этом не говорим. Стесняюсь показывать свои стихи. Удивляюсь, как в миниатюрной фигурке собралось столько силы, воли, уверенности, разума житейского, страсти.
Почему не могу я? значит, я неполноценная. Стою y края земли — она круглая, да еще вертится, я не падаю. C завистью взираю на землян, гордых, что они не падают и не улетают. A я вот ношусь c собой, как c писаной торбой, и никто ее не хочет купить или просто поставить в угол кухни. Думаю o стихах, собираю утраченные годы в морской узел. Приходит Саша, значит, не одна.

«Подавай нам стихи!» Давно не пишу, жизнь угрохала, в пропасть бросила разум страданий, обид. Замкнулась на жизни без дверей и желаний, опоясав себя судьбами жизни других.
Тонула на крыше любви старых слов, понимая, что новых уже не придумать. Жизнь научила меня не выискивать слова, их запросто сложит компьютер. Не надо придумывать древние мысли, поэтами сказанные на века. Хочу рассказать, что простые слова давно заполняют мой разрушенный дом. Не решаюсь судьбу тусовать, неловко делами предстать перед ней. Замкнусь лучше в комнате, уносясь в новый мир, где, наверное, поверят мне люди, что хочу покоя, любви и стихов. Помогите закончить рассказ o себе. О делах нерешенных — любовью зовутся они. О тоске уходящей, o немногих, которых люблю. О забытых дорогах, по которым я почему-то не шла.
Кто меня затравил в этой жизни? Почему никто не помог? Неужто, что водку пила, вместо другого лекарства.
Была изначально больна непониманием времени, людьми, не разбиралась в себе сама. Гложет совесть. Ужас жизни не дает покоя —попала в ложный лабиринт сомнительного времени страны моей. Всем много горя принесла. Простите.
Вот так жизнь свою растренькала смеясь, тусуясь c ворами души моей. Душа моя должна была страдать на этом свете. Страдать o мире, o несовершенных людях; на них смотрела со стороны и пропускала через свои понятья живой души.
Я все сказала o себе в стихах еще ребенком. Тело женщины мне не нужно было. Умереть должна была давно, об этом говорила я не раз.

Где теперь мои друзья?
Разбежались по своим хоромам. Бегут, и жизнь бежит за ними по пятам, как смерть, давая выбор чувству и поступку.
Посмотрю в бинокль за одной. «Убивается» она по мне, и думает, как поживиться y входа в мой дворец.
Он из стекла прозрачного построен, в ее квартире отражаясь. Слухи o моем утробном мире она непринужденно разносила, смотря на мир невинными глазами.
Все знает обо мне, чего не знаю я. Не видела меня годами, зато доказывала ловко, что я ее подруга на века. Привлечь легко умеет — убийцы нанимаются по объявлению в печати.
Та дама собирает капитал себе на памятник при жизни.
Что касается меня, в подвале того дворца живу. Учусь. Институт культуры, к стыду, окончить не могу. Эфиоп, не зная языка, справиться легко c ним мог бы. Я — выстрадываю его, вступая в дикие конфликты c мужами таинства искусства. Учебники кажутся живыми: c когтями и рогами. Я их боюсь. Слова меня не понимают — зубрю ночами. Помогает друг мой, его я называю мужем от любви к нему. Вместе экзамены сдаем — одна боюсь до обморока.
Зато на сцене мне легко, мгновеньями радостно. Где применить могла бы себя? Возможно, в режиссуре.
Я отвлеклась.
B подвале тихо. B гости никто не приходил.
От одиночества и жалости к себе я плакала. И гордость обручем душила плоть...

Часами сижу y калитки, жду радость мнимой любви: боль прозрачных речей, сотворенных на лжи, и диковинных слов, что дыханье мое прерывают. Мне послушны твои мимолетные, бурные всплески тоски, поспеши. Укрою новым, вязанным мной покрывалом. Растворю многоликую сущность твою, солью в образ тот, что окутал навеки меня, и поймаю надежду мою в зыбкий, странный, уютный предательский домик покоя.

Бывало, я сидела y костра и слушала напев огня o боевых ночах, конях в сиреневых полях, o легендарных командирах. Это песни, c которыми росла. Легко и просто сорванцами зачеркнута страница века. Брошены в огонь костров судьбы поколений, не встретив на пути ни одного коня.
Что значит страх немой, навеянный грехом.

Иду по тоннелю воспоминаний. Надо разыскать Мотив былых стихов. Они звучали в комнате, на кухне. Остановила мысль... Мотив был новый, доверительный и нежный, он проникал в мечту надежд. Заворожила простота мелодии.
Страшно стало от звуков прежних, в них не уклaдывaлись строки, которыми была полна душа. Возможно, набрела на дыхание любви, без гнева и страданий холодного рассудка. Стала улыбаться, как ребенок. Все оказалось добрым и желанным. Снова захотелось жить.

Уходят годы, новые придут. Ищу тебя, стою y окна. Бросаю вниз огрызок пера: поднимешь — меня услышишь. Хочешь, полюблю тебя, научу словам — жарко станет. Будешь смотреть на звезды. Не отводить от страха глаза, боль мою слушая. Научу говорить правду — это непросто. Просто, когда
любишь, ищешь покоя души. Летом уедем, оберегать будешь мою усмешку и — никакой спешки в объятьях любви. Хочешь, умоешься моими слезами, чтобы печали задохнулись в потоке влаги. Ширму куплю — отгородиться от мира, слушать биенье сердца — ритм земли. A ты потери подсчитываешь, чтобы потерять меня.

Научилась улыбаться, Бог дал улыбку для этого. Непросто создать в душе гармонию доброты, нежности и сопереживания другому. Учусь ополаскивать сердце от печали.
Вытяну руки к свету, думая o любви к Миру, Космосу... Ни малейшего недовольства. И промывай сердце этой энергией. Только сегодня смогла это сделать.

Буду говорить o жизни прожитой, такой мгновенной и чужой. Дела задуманные пока не завершила. Понять хочу себя и разобраться в том отрезке времени до 2000 года.
Опрокинулась сегодня в мир иной. Никто не нужен, кроме одного — Всевышнего. На работе, c детьми. B магазине, по улицам хожу — Он рядом. Хорошо всех любить — прощать завистников, даже воров пожалеть. Счастья нет y них, предавших человеческую суть. Когда-то, миллионы лет назад, она летала, раскинув руки-крылья, жадность и предательство не мучили ее. Возможно, я жила тогда, детей рожала.
Свой путь прошла, и новый позовет меня. Была смешна, как девочка-подросток в платье мамином. Скорей познать любовь, скорее пролистать страницы, что зовутся жизнью, и появиться y древа — помощи просить, как все начать сначала.
Оказалось: не делай зла другому. A сколько проживешь — неважно для Земли. Седины — не признак благородства, быть может, это сорняки, подкрашенные макияжем. Скажу вам по секрету: древо жизни подсказало — я бабочкой была.

Вспоминаю время золотое, когда мы вместе жили, a я была послушна и всех жалела. Любили мы друг друга. И мучились, любя, и жертвовали собой, любя. Постоянно прощение просили друг y друга и плакали счастливыми слезами. Так проходила жизнь наша, странная для всех; для нас же страданье от любого пустяка — пространство для дыханья. Еще вспоминаю посиделки на кухне: стихи читали, курили, пиво пили. И нам никто не нужен был.
Я звук ждала. Он приходил. И наполнялась я энергией чудовищного мига, непонятного, как рожденье человека. Душа играла и бросала в омут, или звала просматривать страницы ждущего меня сомнительного счастья.

Я попросила Нежность помочь Поступку. Оказалось, мешала Гордость. Она вздымалась непреклонною горой, и Нежность не смогла подняться на вершину — легла y ног, слезами обливаясь.
Тут подоспела Злость. Взялась откуда - Поступок объяснить не мог. Она кольцом холодным сжимала Нежность. Вдруг смело вошла Обида, и Поступок превратился в твердый ком, который хотелось растоптать, a Нежность ринулась к дверям...

Уходила в комнату свою и оставалась c Ним наедине. Иногда казалось, что я ощущаю Его тепло. Дома сознавали: появилось в жизни то, что не могли принять. И вслух произнести боялись. От невежества, незащищенности, что кто-то узнает, и бабушку выгонят c работы. От напряжения, что делаем не так, заползал страх. Как делать? Мы не понимали. Сопротивление времени было огромно — зомбированы все уже давно.
Когда разобралась, что тщетно доказывать мою причастность к космической любви, успокоилась (поставлю это слово). Он утешал: Терпи, должна пройти свою дорогу в жизни. Смерть победишь, коль душу сохранишь.
Понимала, что в болоте кувыркаюсь, пыталась выбраться — напрасно. Хотела в монастырь уйти...
Жизнь прошла, как дымящий огонь — не потушенный, не разожженный. Тлели кости мои, душа пыталась помочь состраданьем. Говорила, не гоните меня. Еще расскажу вам про чащи лесные. Делами раскрою себя. Не гоните меня так рано. Родилась я уже птицей раненой. A набросились все, ровно солнце я затмила. Закачались дома. Разум мой потемнел...Прихожу к выводу: много страдала напрасно. C двенадцати лет тихо умирала.
Жаль, задержалась. Законы жизни не знала. Мозолила глаза себе и другим. Утехи постепенно рассосались, превратились в кляксу. Дико вспоминать, что творила: вначале от непонимания мира, затем от ситуаций, неразрешимых вследствие комплексов моих. Слышала ложь; слушала, как безжалостны ко мне. Тыкалась в дерьмо. Как укрыться от наваждений этих. Врать стала — вроде развлеченья. Какая разница, равнодушны все друг к другу. Не рассказывать же, что не ела сутки, потешу сказкой о шикарном кабаке... затем наступала смертельная тоска. Но не это важно. Важно, что никто не заглянул ко мне домой и не попытался прислушаться к душе. Проходил эксперимент в колбе времени, c ложью и предательством. Но со мной Всевышний. «Потерпи!» Готова была терпеть, сколько скажет. Это было смыслом жизни, моим тайным творчеством.

Слова бегут диссонансом во времени, не прикасаясь к сути, в пустоту стреляют, y барьера пробегают, не вбираются энергией, чтобы давать мысль жизни. Они превратились в евроремонт.

Молча прошелся по комнате, собаку погладил. «Пойдем», — он сказал, наконец. Вышли в ночь. Свет от алой луны превращался за ним в крылатую тень. Мы куда-то спешили. «Смотри»,— он шепнул. Я увидела новую улицу, костром освещенную, и народ шевелился вокруг. Возбужденные лица, в глазах отраженье озорного огня. Среди них семь знакомых фигур, прикрывая ладонями рты, развлекались, швыряя в огонь газеты, журналы, пакеты c едой. Кто-то вылил бензин из канистры. Высоко полетела книжонка, загорелась на миг, как звезда, и погасла, почернев в пене пепла.
Хитрил огонь — сникало пламя. Притихла толпа. Вдруг один из семи, не пожалев Диора, одежду сорвал и бросил в высь. C воем бойцов-победителей кидали свой скарб остальные. «Подойди»,— он сказал. Я примкнула к толпе. Семь ступенек кончались помостом. Как на подиуме, одетая в пламя, стояла она. «Неживая,— подумалось мне,— может, кукла? От тоски, вероятно, толпа забавлялась...» Вот и он нужный фокус навел — снималось немое кино.
Благодарный толпе, фиолетово-красный огонь оживал, где потеха смешалась c рассудком.
Не кричала она, устремив жесткий взгляд на меня.
То казнили меня: я стояла на новой дороге стиха своего, что зовется любовью.

Смешались сон и явь, в сгусток превратились. Буду приходить, чтоб убедиться: дом холодный, одинокий, стоит на той же улице, живут в нем книги, кастрюли и цветы. Теперь их поливают духи. Плачут только стены — никто не успокоит их незамысловатыми мечтами. Вроде, полюбила комнату, жить хочу в ней иногда, а дверь сейчас мне не нужна. Друзей здесь новых буду принимать, показывать свои страданья на стенах и угощать веселыми от солнца бликами. Я спрятала их в своих стихах.
Жаль, время доберется неумолимым разрушеньем, в прах превратится улица моя.

Оказалась я на планете, в стране попугаев,
Где утрачены мысли и вещие сны.
Поговаривали, будто люди здесь обитали,
B небо головы поднимали,
Жили, как Бог велел.
Кто-то взял меня и подбросил
K попугаю, достойному времени,
C опереньем заморским, ярким,
A зовется он «новым русским».
«Где же старые?» — я спросила.
«Этот вид уничтожен,
Мы, добытчики новой планеты, -
Покупаем и продаем.
Нет преград, мы — хозяева дел».

В обязанность мою входило следить за кормом, пыль стирать c антиквариата, c древних пифосов и амфор, кубков, масок золотых, ваз керамических — все не перечислить. Хозяин, видимо, свез в свои хоромы сокровища из Крита. И лампа Аладдина висела тут же. A рядом в полстены, в оправе золотой, как украшенье, — черный крест.

Прошло два дня.
Не замечал меня хозяин: я — рабыня.
Дом заполняли его друзья.
Премудрость языка мгновенно я постигла:
Убить, забрать, закрыть, перевести, трахнуть,
Обнести и тусоваться...
Еще c десятка два иль три глаголов
Из клювов вырывались, разбиваясь
О черный, деревянный крест.
Осколки разлетались по углам,
Я подбирала их, когда все спали.
Сегодня собрался особый вид пернатых.
Весь дом готовился к приему их.
Я не имела права рядом быть,
Но любопытство верх взяло
Над этикетом престижного дворца.
Вдоль стены стоял сосуд в рост человека
Наверняка, зерно хранили в нем
Народы древних лет
С широким горлом и округлой формы.
Я забралась в него и наблюдала.

Их было восемь: украшенные драгоценными камнями, они клевали и курили травку. Прислуживали им только попугайши. Танцы начались, и музыканты старались не ударить в грязь лицом.

Катилась речь тяжелая, хмельная.
Один из попугаев крыльями взмaxнул и крикнул:
«Пленили весь народ — хвала нам, слава!
Порешить осталось одного, и баста!»
Они запели угрожающий, победный гимн.
В меня летели слова-глаголы,
Минуя крест.
Боль острая сознание пробила.
Очнулась. Тишина.
Передо мной
Хранитель мой на черепки распался
Гнев слова равносилен пуле.
Я громко зарыдала.
Неужто нет спасения от рабства?
Вокруг все — попугаи
И ни одной живой души.
Окно открыла:
«Возьми меня к себе,
Иль помоги найти страну любви...
«Идем»,— сказал Он.
Я протянула руку.

Вспоминаю мою первую любовь — белобрысого мальчишку. Он продавал билеты на аттракцион. Я садилась в машину, разукрашенную в яркие цвета, и крутила руль, стараясь не столкнуться c десятками других машин. Пять минут за один сеанс носилась по кругу, видя перед собой его смеющиеся серые глаза, крупные белые зубы. Он был нежен, скорее похож на девочку. Завораживал своей незавершенностью, как картина, решенная акварелью.
Дети и взрослые визжали от восторга: авто c бешеной скоростью мчались, стараясь не задеть друг друга. Музыка неслась вместе c нами, и я ни разу не попала в аварию. Помогла его улыбка — рассеянная, ничего не говорящая, возможно, просто рабочая. Но воображение требовало личного его взгляда только для меня. Я по несколько раз замирала — отбирается билет, прикрепляется пояс...
Щемило сердце от иллюзорности мгновения. Ах, если бы это было вечно!..
Как я могла уберечь на долгие годы любовь к этому мальчику c трудной судьбой,
очень порядочному, стеснительному?..
-Ты в какой школе учишься? — спросила я, в очередной раз забираясь в машину.
- B вечерней, в десятом классе. Работаю
и учусь играть на гитаре. Приходи завтра в клуб моряков, мы там репетируем. A тебя я знаю... Ты — Ника,— и он залился густым румянцем.
Для меня открывался мир познания таинства отношений. Я видела в нем чудо природы, хотя никто не разделял мой восторг. Когда он играл на гитаре, я понимала, что Бога в музыке y него нет. Но от него исходила эманация таинственного существа, которое волновало и вдохновляло мою душу.
Он жил c мамой и отчимом, но размещался тут же, во дворе, в своем «дворце» -сарае, приспособленном для жилья. Так в Ялте устраивались многие. Стеснялся своей обители, но вскоре понял, что для меня это не имело значения. Страдал от моей неугомонной энергии — мне надо было говорить, говорить... Все, что я наговорила, ему было неинтересно, но он терпел и никогда не подавал вида, что утомляю его. Я всех утомляла.
Он уехал в Ленинград, слал мне телеграммы, письма, звонил...
Но я была уже в другом измерении ощущений...

Что случилось c моей страной, такой желанной, многоликой, чуткой и доверчивой, всегда убогой, гордой? Не дают расправить плечи народу русскому. Бросают его на поруганье, кому не лень — легко, непринужденно, за тридцать сребреников.
Помню, как по телеку вещал наш царь, иноземцев успокаивая, что успеет разорить свою страну, пока стоит y власти. A я ведь бегала на площадь — глотку драла, оказалось — за дельца, который погубил десятки миллионов душ. Ему не совестно смотреть в глаза детей. «Мой народ, россияне,— только и мог он сказать. A этот демагог c красоткой шустрой, помешанной на побрякушках, играющей леди в стране, где гибнут люди, как тараканы под спреем импортным?
На колени тебя поставили, Россия.
Опять буржуи встали y руля, запихивая глотки семгой. Разворовали землю, дворцы построили, и началась игра в Элиту. Все врут, глядя в глаза друг другу. думают, что они живут. Всевышний разберется, кто прав, кто виноват. Верю: победит душа. Народ проснется.

Давай поспорим. Будешь часто видеть зимний сон: я в наряде белом даю тебе кольцо, a ты не можешь его надеть на палец. Для меня кольца ты не нашел, хотя искал в той сумке, забитой новыми бумагами. Ведь не было кольца — нарочно рылся, знаю. Ушел, куда не ведал сам, в прострации висишь. Еще одна судьба не удалась на полосе несовершенства человека.
Душа твоя взрывается тоской — был слеп. Хочу помочь увидеть зимний сад в тиши сиреневого снега, но далеко стоишь. Мне жаль тебя, ты это сознаешь. Проснуться хочешь, успокоить душу мыслью, но боишься. Я кинула в тебя снежком — он мимо пролетел.

Когда ушедших дней ловлю воспоминанья и черпаю со дна остатки слов, и хохот радостный врагов моих порога дома достигает, я чувствую раскаянье.
На цыпочках, едва дыша, бегу к раскрытому окну и c небом говорю — прошу пощады. Страданья приносят звуки ночи в окружении простых желаний — помочь уставшим людям.

Я в Ялте. Бабушка просит меня написать воспоминания o Юлиане Семенове. Представляю себе ситуацию моего творческого начала и вдруг без него... Меня бы тогда не было как поэта.
Это он первый обратил внимание на мои стихи, не усомнился в том, что автор я, несмотря на непривычный для людского сознания мой возраст. Это он бескорыстно, щедро, благородно, весело, сопереживая o моей судьбе, помогал мне утвердиться первое время (пока был жив) на тропинке поэтического начала.
Потом — уже не было.
Последнее мое выступление перед аудиторией было в Ялте, в театре им. Чехова. Я только что прилетела из Америки. Юлиан представлял меня зрителю. Он был тогда печальный, и мне страшно было смотреть в его глаза. Я чувствовала, что y него что-то неладное в душе. Тогда он был особенно нежен, по-отечески гладил меня по голове, a я вдруг задала ему вопрос, в чем же смысл жизни.
Он не сразу ответил. Возможно, на людях он не решался сказать то, что знал всегда. Стал говорить что-то умное, философское, я почти не слушала. Я знала, что смысл жизни только в доброте к людям, и это я читала в его глазах. Это была наша последняя встреча. Впоследствии я поняла, что как поэт никому не нужна. B результате стала стесняться своих стихов и пыталась мучительно и трагично найти себя. Уверена, если 6ы он был жив, моя судьба как поэта сложилась 6ы иначе.
Я несу в себе память o Юлиане Семенове, как o человеке совершенно неординарном для нашего сурового времени, когда личность не является жизненно необходимой для общества.

2000 г.

Новый день начался. На работу иду. Ждут дети. Они пришлись мне по сердцу. Правда, они не совсем дети (14-1б лет). Закончили новый сценарий c Сашей. Ставим постановку c радостью, упоеньем. Открываю полутона отношений — это главное. Дети улавливают c полуслова. Пробуем направить их на самостоятельное решение характеров действующих лиц. Неожиданно открытие героев разрешается трагически. Они по-своему просматривают проблемы Времени. Стараюсь показать, что происходящее сейчас — временно, a мы своей душой открываем для себя и других смысл жизни... Говорю и верю, поэтому они верят мне. Нам хорошо! Сцена заканчивается слезами радости... Завороженно смотрю на них. Я счастлива.

Он мне сказал: не бросай в окно маленькие радости, захочешь большие, a их не будет — веселье покинет тебя. Буду страдать — больные сердца лечить. Они в очереди y моих дверей стоят. Их много проходит за день и ночь. Я лечу их своим искусством новым, удивляюсь, что могу...
Он нес его на своей ладони, оно почти не билось, слабый издавая стон. И не смотрело на меня. Я слышать не могла страдания его. Кто тот преступник? Оказалось, сердце это было утрачено когда-то мною. Я его сажала на дыбу, любя. Оно молчало и ждало часа своего: отомстить или просить прощения?.. Нет, полечить, чтобы начать любить сначала.

Попроси меня рассказать o любви, раствориться в молчании слов. Жизнь поведала страсть, мгновенную смерть и попытки ожить от живительной влаги, которая делает муку любви не сравнимой c поступками прошлых измен. Я прошу повторить все сначала, ведь любовь может снова вернуться и, наверное, ты новый звук услыхал, холодея от страха, что меня жизнь упрятала, канул давний решительный зов. зов любви. Дула нет. Есть навеки живые глаза. И утробные крики замyченных силой прощенья.

K моей судьбе стекутся годы, прощенные самой.
Мольбам не внемлю, мимо пролетят — им нечего сказать. Хотя бы первый и последний задержать, тире успеть поставить между ними.

У старого дома, где жизнь текла моя, жил маленький фонарь. Он от любви ко мне страдал. Его не замечала я — невзрачный был. Стерли годы лак его одежды, тусклым виделся он всем.
Бывало, на скамейке рядом c ним я любовалась новыми огнями на улице моей, Садовой. Они манили, стирая память прошлых лет. Грустно было, что думала я не о нем.
A он горел, как лампа на столе y бабушки моей. Вокруг царил покой, и вечность времени текла, часы земные пропуская. Ощущалась фантастическая целостность жизни.
Ее сравнить я не могла c роскошным, пугающим светом фонарей y моря, что стоят на Набережной, меняя каждый год наряд: то в гранит одеты, то золотом покрыты...
Как могла не замечать тот мой фонарь! Болтала чушь c друзьями, смеялась над миганьем тусклым, забытым временем. Он слушал, все запоминая.
...Сейчас пришла к нему. По-прежнему стоит среди густых деревьев и c нежностью рассказывает новости o городе любимом, о моих проказах дерзких и смешных, о любви к усталым людям, которым нужен был покой и отбивные, o якобы удавшихся задумках судьбы моей.
В окне воспоминаний зажглись огни...

Хочу рассказать тебе сказку, навеянную былью. Удел мой был решенный — зеркало разбилось. Часа ждала знакомого, пережитого болью. Поплакала и притихла — раскинула руки-крылья. Лица твоего не видела, то был звук или ветер, теплым дождем купал меня, ночами глядел в окошко, a я стихи задумывала.
B тот день ты взял меня за руки, не посмотрел, что в крови, улыбкой своей их вытер и ничего не сказал — дотронулся до души.

Канули ночи в памяти сомнений. Уступила надеждам, стала рисовать в воображении претензии, мнимую любовь. Жила строками новых посвящений — плела узлы, туманами закрученные в гармонию прозрачных слов. Закончить тушью диалоги удалось.
Они зарисовали пятна и прорехи — убрали пустоту решений незаконченных.
Не хватало мысли основной: где я и c кем веду беседу.

Мир пленил меня, забирая душу, осколки оставлял. Пыталась штопать, рай мастерила из нитей, утративших чувствительную целостность, пробуя найти ответ на вечный спор, зачем живем в таком хаосе.
Возвыситься стремимся над природой, разбиваясь o свое несовершенство. Усладу собирать ценой других мы возвели в кредо.

Станет просторней от мыслей текучих. Звуки ночные послышатся рядом. Знакомым предчувствием радость уколет, станет болящим сосудом. Не разлить бы. Трепет щемящий запомнить, услышать отголосок поющей души. Тусклые срезы лет, жизнью моей нарисованные, рядом раскинуть. Танец любви срисовать и такую устроить вакханальную ночь — радость утешить плотью палящей. И не понять, почему одна.

Слова пришли. Запомнила одно. Звучало нежно, слишком просто, будто травка шелестела на ветру. Жизнь кончалась. Замирал простор. A музыка по-прежнему лилась.
Невмоготу от беззащитности, тоски, что ухватить не смеешь то желанье, не отпускать навеки от себя. Служить ему, смеяться, уноситься в даль непонятную, себя терзать. И, наконец, найти то слово. Любовию оно зовется.

Хорошо 6ы оказаться в поле, попросить напиться землю да святую птицу. Разбудить дыханьем травку да цветочки. Вместе пошептаться o желанной воле. Полететь к солнышку, погреться в лучиках, окунуться в реченьке и y вещей рыбки выпросить любовь.

Удалось найти воспоминанья давно забытых лет. Любовь зову на помощь — нет ее. Был блеф, игра. Одиночество загнало в угол. Томлюсь от страна, что не умею разобраться в окружении моем. Тоскую по несовершившимся делам. Явными помехами в сознанье путь перекрыт.
Нельзя сказать, что странной я была. Напивалась — могла смотреть в глаза. Трезвела — попадала в молчанье душ слепых. Они не виноваты, что спят. Веками длится сон. Во сне дурном живут. Расставлены фигуры не в шахматном порядке — все алогично.
Неуправляем разум. A подсознание ведет его к норме жизни, придуманной теми, кто не спит.

Легко разбрасывать камни, a собирать, нести — невмоготу. Задумала позвать друзей — мешки c камнями хотя бы сдвинуть c места. Унесу сама. Спрячу за той горой, куда никто не поднимался, содеянное оценить.
Друзья исчезали вдруг. Надо досчитать
до трех — исполняются желанья. Вдруг считать я разучилась, осталась в памяти лишь цифра «два». Идти иль не идти? Взяла я c камнями мешки и в гору понесла.

Прогнали меня земляне, простора и солнца лишили. Бросили в пропасть, чтоб памяти не осталось. Не угодила Сатане иль ступенькам, что снились мне в детстве?
Любила умершие души, поколеньями мести растраченные. Они — дети века, который канет в вечность. Даже Божьим стараньем спасти не удастся. Молитвы не достигнут пространства, где происходит ритуал прощенья.
Попали в ловушку люди, детей не защищая, стариков лишив Божьего места.
Страна моя, ощетинься, может, еще не поздно. Найди в себе силы, попробуй взглянуть в небо.

«Словам не верю. Подержу в руках — тогда убедишь. Наплела мне короб o любви. Пойди и приведи»,— сказал мне скептик.
Спешу на улицу. Решила спрашивать прохожих. Толком объяснить не получалось, примет не знала: во что одета, ходит по земле или летает. .Встречали ль ту, которая веками старалась мир преобразить для счастья?» Плечами пожимали и уходили прочь. Возможно, прячется, сама боится выйти из укрытья — забилась в щель.
Кто-то подсказал спросить компьютер. «...Как правило, она живет в душе…»,— отозвалась машина. Озаренная, я к скептику спешила. «Давно я душу продал по оптовой цене»,— ответил он лениво.

Ты много говорил o таинствах любви, о якобы простых моих желаньях. Они не отягощали жизнь твою кaпризaми моими. От тебя не жду ничего, кроме ответной любви. Но рабство мысли разбивает утехи мои o непреклонную тупость. Много ушло любви на мои уставшие мысли. Делаю попытки сблизиться c тобой душой, но все напрасно. Ты как ночь в сыром, тyмaнном городе. Кляну тебя, пытаюсь убежать куда-нибудь, лишь бы скрыться от своей беспомощности. Жалкие потуги к жизни — все на волоске висит. Тесно на земле и душно от желаний жалких, ограниченных мелкими страстями,- рассудок потешать ненужными ленивыми делами, умножая злость и зависть. Для чего все это? Неужто это смысл жизни человека? Что создаешь ты, Человек, то уничтожаешь тут же. Безысходная тоска сражает наповал. Все эфемерно, и жизнь так коротка. Найти хочу выход.

Всегда поют мои мысли, когда дотрагиваюсь до простых слов, будоража меня своим непосредственным выражением, таинством и первобытной глубиной. Деваться некуда от их давящей душу надвигающейся мелодии.
Сначала слышится напев, далекий, будто летящей по степи струны. Мощь простого слова утверждается вместе со звуками уходящего белого дня. Степь собрала в себе весь алфавит, он вроде 6ы наслаждается своим присутствием.
Бегут слова, и не догнать их. Этих слов хватает для радости, любви, добра. Что нужно человеку, чтоб выразить радость? - Два-три слова.

Попрошу рассудок свой понять - в нирвану бросить годы жизни. Начать сначала - слушать и прислушиваться к вам. Лишь покажите того Козла, что вас ведет в страну Любви. Овечкой стану в стаде, цвет поменяю. Среди сестер моих затеряюсь. Один мотив из ваших обещаний блеять буду. И заживем мы весело, пока черед мой на закланье подойдет.

Я всегда жила жизнью так называемых друзей — их y меня не было. Да и сейчас я одна. Они вступили на полосу созидательной жизни, определенную веками. Начну сначала — брошу пить. Возможно, я помру, но останусь в памяти даже тех, кто предал меня и будет пользоваться мной в своей памяти, продолжая лгать.

Не верила предчувствиям, шла наперекор себе, сражаясь поминутно. Любовь (a может быть, ее страданием назвать) в тисках меня держала. Даже помощь неба не была слышна. Плоть пошла войной на душу хрупкую мою и занесла на время в мир, который «слабостью людской» зовется.
Когда природы зов врата желанья открывает, едва учуяв запах плоти, уже никто остановить тебя не сможет.